Классическая пейзажная лирика   Современная пейзажная лирика   Галерея пейзажей   Пейзажная лирика   Антология пейзажной лирики   Каталог литературных сайтов Новости сайта  
 
 
 
 
 
 
 

Уланова Наталья«Рыжая Инка (часть четвертая)»

Билибин Иван - Заставка к сказке «Белая уточка»
Билибин Иван
Заставка к сказке «Белая уточка»

Дождливый ноябрьский день. Моросит. Колкие дождинки быстро, безжалостно заливают лицо. А тут еще и ветер старается, сбивает с ног. Но какие всё это глупости в такой важный день, когда настали твои первые в жизни каникулы! Радостное ожидание объединяет и делает детей роднее. Они маршируют по своей улице стихийно сложившимся строем и выкриками сообщают каждому встречному о своем счастье. Плащики, разумеется, нараспашку!
Ребята постарше урезонивают их:
   — Дураки какие! Каникулы не только у вас! А у всех!
Но настроение в такой день не портится.
   — Сами дураки. Зато у нас они — первые! Первый раз в жизни!
Так хорошо, что хочется петь. И они орут во всю мощь слабых горлышек какие-то песни… Редкие взрослые, попадающиеся навстречу, отчего-то укоризненно качают головами. Но если подольше последить за их лицами, видно, что некоторые улыбаются, как заговорщики, скупо, стеснительно и проказливо.

Впереди целых шесть дней отдыха. Время, которым впервые за долгие месяцы распорядишься по своему усмотрению. В голове столько мыслей, столько сложившихся планов…
   
Алина шагает со всеми и предвкушает, как проснется завтра и сразу же засядет за свои любимые сказочные пластинки, к которым не прикасалась, как началась школа. Первой поставит самую большую, долгую по времени, из двух частей — "Старика Хоттабыча". Усядется на скамеечке перед большим радио на тонких ножках. И вот когда начинается для неё самое таинственное… В нижней части радио, ровно посередине — дверца. Алина потянет эту дверцу на себя и аккуратно выдвинет на откинувшуюся площадку проигрыватель. Каждый раз, как он появляется наружу, почему-то перехватывает дыхание… Чудо, некогда белой пластмассы, но от времени ставшее цвета слоновой кости, сейчас отправит её путешествовать с Волькой ибн Алёшей и волшебным дедушкой, который по огромной жизненной несправедливости почему-то не появился в её квартире. Хотя, должен был это сделать непременно! Итак, пластинка заведена, игла на неё опущена. Сейчас пошипит немного, и приятный голос какого-то дядечки начнёт рассказывать ей эту историю. А теперь, можно и даже пора прикрыть от удовольствия глаза и, подперев кулачками подбородок, отдаться впечатлениям…
Какое сильное счастье можно пережить, сидя на этой маленькой скамеечке, разве когда перескажешь!..

   — Я к тебе утром приду! — Инка на прощанье стукнула Алину портфелем и забежала в свой двор.
Толчок вывел из оцепенения. Пока она мечтала, они, оказывается, почти дошли…
   — Нет, не приходи! — крикнула ей вслед Алина.
Инка резко остановилась, развернулась.
   — Это еще почему?! Еще как приду, и только попробуй не открой мне дверь!
И не орать же на всю улицу, не позорить Инку, что мама не разрешает её вообще пускать в дом, когда Алина будет одна. Досада царапнула посильнее кошки Васьки.
И она ей что-то туманно пообещала…
Смотри-ка, хочет испортить намысленное счастье!
"А не открою и всё. Скажу, что меня закрыли, а ключ не оставили".
Может, такая ложь извинительна?..

…Окончание каникул — это, всё-таки, потрясение. Кто же знал, что и этому чувству присуще повышать децибелы…

У них теперь новая учительница.

Что-о-о???

И от простых по сути слов холодеешь и бледнеешь на ровном месте. Страшно спросить о чем-то еще. Даже шепотом.
Сколько времени прошло, прежде чем кто-то решился задать вопрос?
   — А где наша?..
   — Наша замуж в Москве вышла!
Инка, как обычно, знала всё раньше и лучше всех, и теперь высокомерно дозировала информацию, ожидая новых расспросов. Но паузы не выдержала сама, и застрекотала:
   — Она по путевке туда поехала, и познакомилась с каким-то военным. И всё, за пять дней замуж вышла. К нам она больше не приедет никогда! Так что, не ждите даже. Всё, она про нас и думать забыла. Теперь у неё муж есть и будут свои дети. Мы ей больше не нужны!
Дети начали громко кричать на Инку, обзывать дурой и врушкой.
   — Не верите?! Не верите?! — отчаянно вопила она. — Сейчас сами всё увидите! Сами вы все дураки набитые!

Пять дней. Всего каких-то пять дней… А перевернули всё с ног на голову.
Так уж получается, что приятное изменение в жизни одного человека круто меняет жизни многих других, и не суть, что в лучшую сторону.

Валентина Григорьевна. Очень трудно описать эту женщину в нескольких словах.
Противные редкие кудряшки. Две-три на всю голову. Прозрачные глаза, которых не хочется видеть. И самое неприятное, тонкие некрасивые ноги в отвратительных серых ботинках с черными шнурками. Всё, всё, всё в ней плохо!
Что бы ни сделала, что бы ни сказала, чего бы ни предложила — молча, не озвучено воспринимается в штыки. Каждое движение фиксируется, а затем сравнивается. Как села, встала, повернулась. Всё раздражает. Не та, совсем не та… Обманули их с учительницей! На целых три года наказали…
Сказали, что у этой новой учительницы тоже муж военный.

Военные… Что это за люди такие, если увозят хороших, а привозят вот таких?..

Начались занятия, полетели дни. Но всё теперь было совсем иначе…

Учительница по фамилии Небылица. Казалось, сама фамилия призывала выявить сущность этого человека. Небылица, значит, неправда. То, что никогда не воспримешь всерьез.

"Для чего такая фамилия?" — задавалась вопросом Алина. Поразмыслив некоторое время, сложив воедино предыдущие впечатления, она в сердцах выдохнула: "Какая фамилия — такая и учительница! Небылица! Нет её, нет! Не должно быть!"

Ан, нет, учительница была, существовала, и каждый день приходила в класс. И её притворно вкрадчивый голос погружал в бессильную покорность, а злорадная улыбка, растянувшая тонкие губы в узкую полоску, ответно вызывала лишь отчаяние.
Её любимым и часто повторяющимся вопросом был: "Ну что, хитренькая я у вас?"
И послушный теперь класс хором подтверждал: "Да-а-а!.."
Причем, под хитростью подразумевался отказ выпустить кого-то из мальчишек в туалет.
Девочки посреди урока отпрашиваться стеснялись.
"Что тут хитрого? Непонятно… Это скорее, вредность!"

Они часто пересекались взглядами.

Наверно, учительница тоже что-то чувствовала, а скорее замечала в лице… Потому что, долго, очень долго не переводила Алину с тетрадки в косую линейку на тетради в широкую линию. В такие, в которых пишут даже десятиклассники! Первыми этой чести удостоились лучшие ученики, за ними хорошисты, затем троечники и даже двоечники. Получается, все, кроме неё…
Какое-то время Алина делала вид, что ничего не происходит. Прилежно, одна одинешенька, писала в этой стыдной детской тетрадке. И хоть стыдилась своего положения, но почти не роптала на жизнь… Если бы Инкины насмешки в один из дней не распалили в груди негодование такой силы, что она, отчаянно борясь со стеснением, подошла к учительнице и с долгими паузами спрашивала:
   — …Валентина Григорьевна… а почему… Вы… не разрешаете…мне…писать как всем?
Последние слова Алина произнесла так тихо, что учительница участливо склонилась к ней и попросила повторить вопрос. Пришлось шептать ей в самое ухо.
Расслышав, наконец, смысл обращения, Валентина Григорьевна какое-то время пронзительно вглядывалась в свою ученицу, вроде бы размышляя, что теперь с ней делать. Затем откинулась на спинку стула и злорадно ухмыльнулась.
   — Нет, вы только полюбуйтесь на неё. Какие вопросы она мне задает. Ну-ка, принеси свою тетрадь. Неси, неси…
Алина пошла к своему месту, где бесцельно теперь подымала и опускала крышку парты. Возвращаться к учительнице ей не хотелось.
   — Чего ты там замерла? Иди сюда. Сейчас мы посмотрим. Сейчас мы все посмотрим…
Напряженная тишина повисла над классом. А озорные глаза детей сделались всё более живыми, волнительными, горячими и жадными до новых впечатлений.
Валентина Григорьевна пролистала тетрадку, остановилась на середине и затем, брезгливо зажав двумя пальцами уголок, вытянула перед собой, демонстрируя классу.
   — Ребята, посмотрите все и скажите: вот разве можем мы разрешить Алине писать во взрослой тетради?
Тишину класса нарушил редкий шепотный шелест.
   — Мне кажется, что пока не можем. Правда, ребята? — уточнила Валентина Григорьевна с нажимом.
И, прорвав электрическую тишину, с трех разных парт понеслось:
   — …Да
   — …да
   — …не можем…
Ни в чьи глаза смотреть не хотелось. Так же, как не хотелось знать, кто именно так не верит в неё. Хотя, можно было и догадаться…
   — Вот видишь, Алина, не только я, но и твои друзья так считают. Рано тебе еще. Ты согласна со мной?
Алина покорно кивнула.
   — Ну и хорошо. Иди, садись.
И она пошла к себе, внимательно рассматривая паркет и носки своих ботиночек. Вот только, виделись ей всюду какие-то мерцающие тени…

"Не разрешают… Так я сама себе разрешу! Тоже мне нашлись…"

Дома она решительно вытянула долгожданную тетрадку из заветной, загодя прикупленной стопочки и принялась старательно выполнять домашнее задание именно в ней. Боже мой, как это было, оказывается, непросто… Усердие ни к чему не приводило. Буквы плясали, скатывались со строки, предательски отличались размерностью… Один вырванный лист сменял другой. Восемнадцати листовая тетрадка скоро превратилась в двенадцати листовую. Тоненькую. Как в клетку. …Авось, никто не заметит циферку на обложке…
Но нет, вскоре пришлось брать новую тетрадь. И вновь с чистого листа… Но в этот раз, перед тем, как приступить к невольно заученному упражнению, Алина как следует, до красноты, отлупила свою правую руку. Что ж, вновь вышло кривовато, но без прежних фортелей.

Боже мой, как пела теперь душа. И кто бы знал, как замечательно прошел остаток дня! А как радостно, как гордо замирало сердечко, когда вечером она, самую малость, потупив глаза, демонстрировала маме свою победу.
И слова: "Мне уже разрешили", — так легко сошли с языка.
Лишь под вечер проявилась первая тонкая тревога. Осознание собственной силы не уживалось с боязливой неуверенностью в себе. Сумерки сгущались.
В постели стало совсем страшно. "Что же будет завтра… Что будет завтр…" Но батюшка сон оказался посильнее треволнений.

Назавтра Алина, благодаря доброй подруге, с обидчивой зоркостью отстаивавшей справедливость, вновь оказалась в центре внимания. Её подняли с места, и она стояла, потупив глаза, сжимая белыми пальцами крышку парты.

   — Скажи, Алина, кто тебе разрешил так поступать? — в который уж раз вопросила Валентина Григорьевна. Она начала терять терпение с этой паршивкой. — В последний раз я тебя спрашиваю!
   — Никто. Я сама.
Учительница аж задохнулась от подобной наглости и не сразу нашлась, что сказать. Но быстро взяла себя в руки и, расплываясь своей фирменной улыбкой, очень по-доброму произнесла:
   — Завтра без мамы в класс я тебя не пущу. Поняла?
   — Да, — изо всех сил сохраняя спокойствие и так, чтобы не прорвался затаённый страх, ответила Алина.
   — Поняла — хорошо. А теперь достань свою тетрадь и пиши в ней. Ты и сегодня всему классу срываешь занятия, — Валентина Григорьевна подошла вплотную и больно впилась пальцами в левое плечо.

Алине криком хотелось выразить всё, что она сейчас чувствует, но страшно было шевельнуться. Неизвестно как перебарывая буйное волнение, она развернула тетрадку в широкую полоску и, понимая, как глупа в своей решительности, начала делать первые записи. Ручка виляла, выписывала немыслимые закорючки, но отступать было некуда.

   — Не ожидала я от тебя, Алина, совсем не ожидала. Вот ты какая, оказывается. Я уже простить тебя хотела, маму думала не вызывать… Но раз ты так себя ведешь, ставишь себя выше учителя, то, пожалуйста, иди за мой стол и учи этих детей. Ребята, вы хотите, чтобы вашей учительницей была не я, а Алина?
   
На этот раз молчала даже Инка. Все понимали, что это как раз тот случай, когда лучше затаиться, как мышки. И понаблюдать.
Алина, ощущая жёсткий холодок класса, корила себя за глупое упрямое геройство и не знала, как выпутаться. Она будто теперь не дышала, не слышала ничего, мысленно отстранившись от происходящего вокруг.

В этой душной обманчивой тиши Валентина Григорьевна вернулась на свое место, наказала выполнять следующее по учебнику упражнение, а сама принялась наводить порядок на столе. Она бесцельно меняла местами мелкие предметы, перекладывала тетрадные стопки. Затем резко поднялась, подошла к окну, где и простояла до конца урока. Домашнего задания не задала.
Да никто о нем и не напомнил.

Когда все, негромко попрощавшись, направились к выходу, голос тихий, почти шепотный произнёс:
   — Алина, чтобы завтра без мамы не являлась.
Но от него жарко перебило дыхание.
   — Хорошо.
На том они и расстались.

За дверью класса, сбросив с плеч оцепенение, дети вновь стали прежними. Шебутными, весёлыми и отзывчивыми на чужое горе. Сочувствовали, как умели, искренне недоумевали, а затем раз — и разбежались по своим благополучным жизням.
Рядом осталась верная Инка. И только она приготовилась отчитывать свою нерадивую подругу, как та заговорила первой.
   — Да, я боюсь, боюсь сказать маме… Но почему я должна писать в этих тетрадках? Почему?! Это нечестно, Инночка! Ну хоть ты это скажи! — закончила Алина с укоризной.
   — Да… — нерешительно отозвалась Инка. — Но разве можно без разрешения? Тебе же не разрешили!
Они насупились и долго гипнотизировали друг на друга. Высматривая каждый своё. Растерянно и настороженно. И будто вывернутые наизнанку, разом почувствовали, как швы их единства начали расходиться. И теперь любая пустяшная причина еще дальше и безвозвратнее отдалит их внутренние миры.

   — Дурочка ты, Алиночка. Ох, какая дурочка… Представляю, как тебе дома достанется…
   — Сама такая! — Алина резко вырвала руку и побежала домой.
Сомнения её не подтачивали. Ведь знала, чувствовала, что права!

Вечером она смело и честно рассказывала о случившемся. И ничто не обрывалось, и не холодело внутри. Выслушав эмоциональную речь, мама лишь посетовала, что из-за этой учительницы, делать которой больше нечего, она теперь опоздает на работу. Но что поделаешь, надо пойти и разобраться, кто там нервирует ей ребенка!
Алина улыбнулась и довольная отправилась спать.
Утром она проснулась с такой верой в справедливость, что в этой наивной уверенности даже выглядела трогательно. Алина подошла к зеркалу и очень себе понравилась. Ей показалось, что за ночь она подросла.

В разговоре с мамой Валентина Григорьевна была робка и даже услужлива. Несколько раз она прижимала к себе Алину так нежно, как если бы та была родной дочкой. Пригвожденная неискренней лаской, девочка терпела и ждала, когда эта пытка закончится.
Наконец, учительница отправила её за тетрадью.
Страх и настырность каким-то образом сделали походку ровной, а взор чрезвычайно уверенным в себе. Только что пар из ноздрей не шел…

А потом…
Валентина Григорьевна заявила, что с сегодняшнего дня разрешает Алине широкую линию, и дальше так нахваливала, что делалось страшно за такие способности…
Слушать приятно, но неправда же…

А дальше, больше…
На большой перемене с единогласного одобрения класса Алина была выбрана старостой.

Да, а что Алина?
Алина согласилась ею быть.

 


<<< Список произведений автора 
 Просмотры произведения (1325) 
Форма комментированияРассказы о детях

 
 
 
 
Copyright © 2010-2017 — "Кенгуренок" Все права на материалы, находящиеся на сайте m-kenga.ru, принадлежат их авторам и охраняются в соответствии с действующим законодательством, в том числе, об авторском праве и смежных правах. При любом использовании материалов сайта гиперссылка на m-kenga.ru обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администрации сайта.